я и они
Ночной кошмар расцветает язвами плавящейся кинопленки,
обрывается сладким прикосновением женских губ теребящих утреннюю эрекцию.
Я открываю глаза.
Девушка-будильник приветствует мое пробуждение поклоном
и, улыбаясь, застенчиво щурится. Я выбираюсь из-под теплых объятий
девушек-одеяла и поднимаюсь. Ко мне приближается кудрявый мальчик-писюар, в
руках сжимает музыкальный щипковый инструмент. Он присаживается на расшитую
бисером подушку и поднимает голову. Под обрывами бровей, лазурная скорлупа разбиваются
об закрученные ресницы. Мальчик широко открывает рот, в зубах ни одной дырки. Я
мочусь. Он шумно глотает, и в такт, тихо перебирает струны. Музыка всегда
помогает мне рассеять туман сна в пробуждающемся сознании.
– Всплеск, минуты, расходится кругами секунд, но им не
утолить нашу извечную жажду пить, – звучит голос из динамика.
Следует процедура утренней гигиены. Девственница,
девушка-вода, которая питается лишь талой водой из горных альпийских ледников,
облачена в короткое алое платье, стоит на раковине. Присаживается, плавно
поднимая юбку, шорох атласной ткани об кожу, и опорожняется на мое лицо и руки
сверкающей струей серебряной росы, кристально чистой водой отфильтрованной и
согретой в непорочном теле. Следом за ней, в поклоне, подходит полураздетая
чернокожая женщина. Вместо рук отрубленных по локти – длинные протезы усыпанные
щипами роз, на которые наколоты белые ряды махровых полотенец. Культи, дрожат
от напряжения. Я вытираюсь насухо об ворсистую ткань и еще раз об упругие
полные молока пористые груди, чтобы забыть ощущение прикосновения к
неорганической ткани.
– Минута, не стремящаяся более содержать в себе секунды,
вспыхивает вечностью, – звучит голос из динамика.
В покои входят обрыватели паутины и лепестков,
выковыриватели глаз и вырыватели зубов мудрости – вносят корзины полные добычи.
Цепочкой вбегает дюжина пышногрудых молодых девушек с оголенным верхом – все
цвета кожи. Входят портные, дизайнеры, модельеры. И пока, они, перешептываясь
пальцами на языке глухонемых, украшают мое тело платьем из бутонов цветов и
ожерельями из человеческой плоти, я прохожу возле девушек, что уже улеглись на
ковре. Останавливаясь у каждой, я примеряю размер своей ноги к ее грудям. Совпадает. Цвет гармонирует лепесткам.
Киваю глазами. Сапожник тут же двумя быстрыми движениями срезает груди, и уже
втирая в кожу ароматные масла, шьет, мне мокасины со шнурками из детских кос.
Девушка же, кланяясь, пытается улыбаться и, прижимая ладонями кровь к открытым
ранам, удаляется вместе с остальными.
– Минутный запор, и время останавливается в ожидании
взрыва опорожнения, – звучит голос из динамика, на фоне шума сливаемой воды.
Поэты – два брата-близнеца, привезенные в подарок к моему
дню рождению из горной провинции, по моему велению дают название каждой минуте
моей жизни. Специально приставленные к ним люди вводят в базу торжественно
оглашенное новое название, и если компьютер находит совпадение – мучительное
умирание ждет обоих от моего карающего воображения, если нет – звучит гонг,
песочные часы переворачивают, начинается отсчет следующих 60 секунд. Пока один
брат сочиняет и бодрствует, другой спит. Пожалуй, пытки перед смертью следует
использовать со сбереженьем кожи. На память об их таланте, испытываю
слабовольное желание оставить чучела – немые воспоминания о трепетном волнении
вызванного высоким откровением поэтического слова. На память, о 5 126 435
записях в моей базе минут.
– Время, заточенное в этой минуте, разлагается запахом
пойманной птицы в позолоченной клетке – звучит голос из динамика.
Утреннее совещание. Мне шепотом докладывают об обстановке
на моей планете. В конце докладов, звучит прогноз погоды, но я заказываю
другой. Синоптик кланяется и, кряхтя, со слугами выкатывает из покоев
пятиметровый золотой глобус, инкрустированный драгоценными камнями.
Вносят утренний обед. В специально отведенном углу,
размещается оркестр. Музыканты тихо подстраивают инструменты. Открывают
партитуры. Взмах палочки дирижера. И в тающей, с каждой нотой, тишине,
раздаются охи их любовного соития в нежной улучшающей пищеварение мелодии.
В руке хрустальный бокал с коктейлем: 3/4 женского молока
к 1/4 крови девственницы, кончик вилки сжимает маринованными ручками зародыш в
специях, рядом гарнир и диетические котлеты приготовленные на пару из юношеской
плоти. На моем столе всегда все самое лучшее и свежее с лучших императорских
ферм планеты.
– Минута, убеждающая нас, в том, что она не последняя, –
звучит голос из динамика.
Ферма № 345-31. Женщине включают аудиозапись плача ее
новорожденного ребенка, из набухших грудей начинает сочиться молоко. Рука в
резиновой перчатке подставляет под сосок стеклянную емкость.
Ферма № 873-07. Обнаженная загорелая девочка, выращенная
на фабрике девственниц возле южного моря. На теле белые следы купальника и
гормональные прыщи на лице. Она одна в небольшой комнате перед телевизором. В
руке пульт дистанционного управления. Переключаясь с одного порноканала на
другой, она свободной рукой ласкает себя. Закушена нижняя губа. Входит человек
в белом халате, на лице марлевая повязка и протягивает девочке стальной
фаллоимитатор с неглубоким желобом по всей длине. Она, извиваясь от
удовольствия, с усилием вводит его в себя, пытаясь прорвать плеву – не удается.
Человек нажимает кнопку на пульте дистанционного управления фаллоимитатора и
острые, свернутые трубочкой лезвия, веером раскрываются внутри девочки. Она
кричит. Под желоб кровостока, руку в резиновой перчатке подставляет стеклянную
емкость.
Ферма № 558-92. Разделочный цех. Подвешенные за ноги
беременные женщины представительницы всех рас и национальностей с обритыми
наголо головами, движутся по конвейеру от моющих и стерилизующих машин к
вспарывающему живот роботу. У всех заклеенный белым скотчем рот со штрих-кодом.
По лбам стекают слезы.
Склад. Грузчики быстро курят, пока очередная машина подруливает
к месту погрузки. На картонных коробках надпись: «Маринованные зародыши в соку
матери, с косточками. Срок хранения 9 месяцев со дня изготовления».
Ферма № 064-47. Ряды клеток, в которых выращивают
мальчиков. С началом полового созревания им отрезают руки, предотвращая
практику онанизма. Огораживающие стенки изготовлены из мелкой стальной сетки,
которая не позволяет мальчикам просунуть член и орально или анально совокупится
с соседями. С утра обслуживающий персонал совершает обход, и врачи, осматривая
питомцев, выбирают тех, что уже поспели и плачут от похоти, желая поскорее
проснуться, кончив в сон первой поллюцией. Их отводят в стерильно чистый
разделочный цех, где каждого из них ждет резиновая девочка. Мальчики кричат от
радости и набрасываются на них. Неловко совершают первые фрикции, тыкая
культями в резиновые груди и силясь обнять искусственную плоть.
Гидромеханические приводы тихо включаются, и резиновые ноги смыкаются на голых
ягодицах, помогая совершать незнакомые для них движения. И как только подростки
кончают, к сбору урожая приступают встроенные во влагалища электрические
мясорубки. И вены вздуваются на висках мальчиков, и скачут они и катаются по
полу, пытаясь освободиться от девочек и вырваться из цепких захватов
механических ног, пока резиновые животы наполняются сочным фаршем из
перекрученных пенисов и первой спермы.
– Кто не слышал? Шуршащий песок под шагами секунды.
Умирающий вздох новой минуты, – звучит голос из динамика.
После утреннего обеда. Реактивный самолет уносит меня в
город-лабораторию, изолированный от планеты бетонными рвами с кислотой, колючей
проволокой гудящей под смертоносным напряжением тока, полями противопехотных
мин и охраняемый по периметру отрядами спецназа.
Мой город-лаборатория – высокие многоэтажные дома и
павильоны с нарисованными окнами. Узкие улочки без растительности и пешеходных
дорожек. Ни каких указателей и знаков. Только надписи: «Объект № 3453»,
«Осторожно стерильная зона», «Красный уровень доступа», «Осторожно инфекционная
зона». Изредка по улицам проносятся шестиколесные белые броневики. Каждый
объект разбит на изолированные друг от друга секции. В каждой секции содержатся
подопытные от одного до десяти. Секции оборудованы скрытыми камерами и
микрофонами. Толстые звукоизоляционные стены и бронированные двери не
позволяют, кому либо из подопытных слышать существование другой секции. Каждое
слово и движение подопытных фиксируется и анализируется отрядами воспитателей
согласно поставленному заданию.
Четырнадцать лет назад сотни тысяч подопытных младенцев
были отобраны в произвольном порядке в роддомах во всех уголках планеты.
Четырнадцать лет изматывающей одержимости, непрекращающегося мандража, кошмаров
наяву и кропотливой работы. Четырнадцать лет подготовки к намеченному на
сегодняшнее число эксперименту. Все это время в каждой секции подопытных
воспитывают по намеченному мною плану.
Одних учат любить себе подобных и творит для них добро,
других ненавидеть и приносить окружающим зло. Другим, рассказывают, что любить
– это побои и унижения, в соседней секции, что ненависть – это ласки, нежные
слова и готовность к самопожертвованию. Одни думают, что ценности в этом мире
даются воображением, и нет ни чего прекрасней искренних чувств. Другие уверены,
что любое искренне чувство можно обменять на вещь. Третьи знают, что любое
сопереживание – это все тот же онанизм. «Поступай с другими, так как хочешь,
чтобы поступали с тобой», – твердят подопытные в одной секции. «Мы презираем
всех», – повторяют в другой. «Мы все разные – поэтому равны», верят третьи. «Я,
единственный и неповторимый, в этом моя сила, моя вседозволенность, мое
одиночество. «Я – это вся моя собственность», считают четвертые... «Я мыслю,
следовательно, я существую»… «Я думаю, что я думаю, следовательно, я думаю, что
существую»… «Я мыслю, что я в аду, следовательно, я в аду»...
Некоторые из них не знают, что такое смерь, некоторые не
догадываются, что они умеют жить. Одни наивнее цветов, что пересажены из грунта
в глиняный горшок, другие циничнее минералов под толщиной горной породы.
Отряды воспитателей методично выращивают в детях
различные ассоциации, путая названия, чувства, эмоции, приоритеты, заповеди,
языки, ценности.
Одни живут в роскошных секциях схожих с моими покоями.
Другие живут в маленьких камерах с метровым потолком, и с каждым сантиметром
роста сгибаются все больше и больше. Одни питаются лишь изысканными
деликатесами, другие их объедками, третьи считают за лакомство свои
экскременты. За одним жесткий врачебный контроль и его тело не изведало зубной
боли и коликов. Другому же специально прививают инфекционные заболевания, и он
днями кричит от боли и гадит под себя. Одни молятся богам, все – разным, другие
верят, что боги – они. Некоторым подопытным мальчикам подмешивают в пищу
афродизиаки и мощные синтетические возбудители, и у них все время стоит. К
одним воспитатели врываются с палками и бьют по мошонке, пока члены не
обмякнут, другие же постоянно совокупляются, смотрят и листают зоопорно. У всех
по-разному идут часы, стрелки крутятся с разной скоростью и в различных направлениях,
поэтому одни считают, что уже старики, а другие, что еще не родились. Одни
верят, что сексом надо заниматься с любимым человеком, потому, что хотя секс и
приносит плотское удовольствие сродни пищевому, но результатом является ребенок
– новая жизнь, в отличие от дерьма, смываемого в унитаз. Другие знают, что
ребенок – это просто побочный продукт, эрогенные зоны служат лишь для
удовольствия, и удовлетворять свой либидозный голод следуют со всяким, а
ребенок – это просто новый половой партнер, которого сразу же после рождения
следует крестить актом совокупления. Одни, думают, что их секция – это и есть
весь мир; другие, изучают по телевизору природу моей планеты; третьим,
разрешено держать в секциях животных. Некоторые вводятся в наркозависимость.
Другим не отказывают в алкоголе и табаке. В третьих, воспитывается культ силы,
и они целыми днями проводят в спортсекции у тренажеров, пока иные подопытные
сутками решают математические задачи. Другие с раннего детства тяжелым трудом
зарабатывают на порцию пищи, порцию света, порцию воды, не прекращая, молятся:
«Я работаю, следовательно, я существую». Некоторые, никого не видели кроме
своих сожителей – отряд воспитателей обучает их дистанционно – телевизоры без
переключателей программ, откачиваемый воздух из секции, электрический разряд
через пол за отклонение в поведение, сонный газ, чтобы произвести перестановку
или принести необходимые ресурсы. Другие думают, что отряды воспитателей – это
их родители, прислуга, учителя, наставники, надзиратели – каждому внушено согласно
плану.
Все концепции, предварительно вычлененные из тысячелетних
ветвей и колец истории человеческого развития, перемешаны в хаотичном порядке –
я отменил для себя закон экономии воображения, когда писал программы воспитания
подопытных. Ведь наблюдая за формированием отношений между подопытными в
секциях, я надеюсь приблизиться к древней тайне. А пока, единственное, что их
объединяет, – никто из них в точности не знает о возможности иного способа
существования, отличимого от его. Лишь пара избранных с помощью случайных
чисел, имеют возможность наблюдать по телевизору изображение скрытых камер
вмонтированные в стены других секций. Естественно были опасения за суицидальные
настроения среди подопытных, но они не оправдались. Убивать соседей по секции я
разрешал, это нельзя запрещать.
Перед тем как отдать назначенный на сегодня приказ, я
просматриваю вечерние видеозаписи, отобранные для меня отрядами воспитателей,
делая пометки в электронной записной книжке.
Объект № 0014, секция № 183. Мальчик с девочкой готовятся к совокуплению. Перед тем как он
входит в нее раздается тонкий детский плач из динамиков:
– Мамочка, не надо, пожалуйста, мамочка, не хочу, потерпи
миленькая.
Девочка с мальчиком затыкают уши кусочками ваты и
начинают совокупляться. Детские всхлипы продолжаются:
– Мамочка, я люблю тебя, но не сейчас. Прошу тебя не
надо. Не надо. Я люблю тебя. Слышишь меня, родненькая? Не надо. Не хочу. Не
надо меня делать для завтра. Ты же все слышишь, спроси меня, спроси. Я ведь уже
в будущем, я все знаю. Мамочка, прислушайся ко мне. Прошу тебя не надо… Не
надо…
Мальчик и девочка трахаются под детский плач.
Объект № 5671, секция № 003. Мальчик стоит в углу секции на коленях перед иконой бога,
молится. Рядом с ним, одетая, резиновая кукла в человеческий рост с открытым
ртом. Мальчик поднимается, берет куклу за руку и усаживает в кресло. Расстилает
кровать. Затем выключает свет.
Чирк. Загорается свечка одна вторая третья четвертая...
Мальчик расставляет мерцающие огоньки вокруг кровати, подходит к кукле и нежно
целует ее в губы, шею, нарисованные уши, медленно раздевает. Туфелька спадает с
ноги, расстегивает кофточку, целует груди, отворачивает вниз лифчик, покусывает
нарисованные соски, расстегивает кофточку, сползает юбка, гладит резиновые
икры, бедра, ягодицы. Над копчиком рисунок-татуировка. Трусики стягиваются,
обнажаются два отверстия похожие на ее открытый рот. Остаются лишь чулки и
кружевной лифчик. Берет за талию, кладет в постель, быстро сбрасывает с себя
одежду. На стенах секции тени бьются в диком танце надевания и снимания. Когда
мальчик устает, закрывает кукле глаза, вытирает языком засыхающую влагу на
силиконовых губах, гасит свечи. Спит.
Входит отряд воспитателей. Они вспарывают ножом кукле
живот. Укладывают между мальчиком и сдутой куклой, резинового ребенка с лицом
бога, у бога широко открытое оральное отверстие. Воспитатели уходят.
Объект № 1345, секция № 295. В секции два мальчика, один высокий другой маленький.
Они по очереди отмечают на стенке засечку роста своего
соседа. Затем измеряют расстояния между засечками.
– Я красивее тебе на 14 сантиметров, – говорит высокий.
– Зато я на 2 сантиметра приятней тебя, – хвастается
маленький, хлопая себя по ширинке.
Объект № 0093, секция № 198. Стены секции описаны любовными признаниями и сердечками,
пронзенные стрелами. На полу разбросаны схематические рисунки – он, она и
малыш, вверху экран телевизора излучающий лучи солнца. В секции чистая, уютная
комфортная обстановка. Девочка прижимается к мальчику.
– Я люблю тебя, – говорит она и целует его.
Мальчик, оскаливаясь, тужится и запускает в свои штаны
руку. Достает экскременты и размазывает по лицу девочки. Она звонко смеется.
Испачканные зубы медленно перетирают прилипшую массу. После, девочка
зубочисткой ковыряется в челюстях и находит не переваренное желудочным соком
семя какого-то овоща. Мальчик и девочка радуются и сажают семечку в горшок.
Поливают водой.
Объект № 1065, секция № 123. Приглушенный красный свет в тесной секции с красными обоями,
узоры которых повторяют увеличенный рисунок разреза человеческих тканей. В
центре одной из стен отверстие, из которого прорастает яркий луч света. Из
динамиков доносится стук сердца и еле различимый женский голос. В секции
никакой мебели. На полу лужи мочи и засохшие экскременты. По углам два голых
мальчика. Толстые немытые тела, покрыты гнойными фурункулами. Волосы съедены
коркой стригущего лишая. Мальчики обгрызают грязные ногти и чешутся.
– Как ты думаешь, наши плоды уже созрели к родам?
Но другой не отвечает, он подходит к отверстию в стене.
Заглядывает одним глазом. Затем плюет туда и растирает слюну по окружности
двумя пальцами. Вставляет в отверстие член и совершает размашистые фрикции. Из
динамиков – учащенное сердцебиение. Стены секции вибрируют.
Объект № 1146, секция № 213. Ярко освещенная просторная секция. Пять мальчиков сидят,
прижимаясь, плечо к плечу, и перешептываясь, указывают пальцем перед собой. У
всех длинные спутанные волосы. Перед ними стол. На столе, мальчик совокупляется
с коротко обстриженной девочкой, кончает и присоединяется к двум другим, что
сейчас отдыхают, вместе решая задачи по физике, и едят ложками персиковое
варенье. После окончания очереди. Девочка подходит к одному из мальчиков.
– Ты любил меня больше, – говорит она и вплетает в его
волосы ленточку.
Десятый мальчик, не принимающий участия в совокуплении,
сидит под столом, вырезая перочинным ножиком, имя девочки на своей руке,
засовывает пальцы в рот, блюет на рану.
Объект № 4879, секция № 333. Мальчик с девочкой готовятся ко сну. Расстилают каждый свою
кровать. Когда девочка раздевается у мальчика встает. Он стыдливо прикрывает
руками эрекцию. Девочка замечает это и краснеет от злости. Берет куклу и
подходит к нему. Он убирает руки и зажмуривает глаза. Девочка бьет его по члену
куклой. Мальчик кричит от боли.
– Ненавижу стоящие члены, – шипит сквозь зубы девочка.
Объект № 5671, секция № 009. В темной секции две девочки, они страстно хрюкают и лижут друг
другу. По телевизору обучающая программа по биологии. На экране трахающиеся
свиньи.
– Оргазм свиньи длится около 30 минут, – голос диктора из
динамика.
– Еще одна минута и мы превратимся в свиней, – смеется
одна из девочек.
Объект № 0533, секция № 111. На кровати сидит девочка и плачет. На простыне и ее трусиках
пятна крови. Перед ней на коленях стоит мальчик. Она встает, и он аккуратно
ножницами срезает по бокам трусики. Окровавленные половы губы. Девочка
всхлипывает и прикрывает лицо ладонями. Мальчик укладывает ее на кровать и
раздвигает ноги. Вытирает ватным тампоном кровь. Сбривает волосы. Накаливает
над зажигалкой иголку. Вставляет нитку. Дает девочке в рот охапку цветных
карандашей и сшивает мелкими стежками половые губы. Зубы перегрызают карандаши,
грифель сыпется, окрашивая слюни.
Объект № 2311, секция № 087. В комнате повсюду расставлены горшки с комнатными растениями. Под
потолком клетка с попугаем. Сквозь аквариум с золотыми рыбками и водорослями –
два мальчика, их половое влечение подавляется гормональными препаратами – у них
не стоит, душат подушками двух подопытных девочек, в пищу которых подмешиваются
сильные возбудители. Когда девочки умирают, мальчики привязывают к их
оконечностям леску, превращая в тела-марионетки. Дергая за леску, начинают
имитировать незаконченный половой акт между девочками.
Объект № 0663, секция № 091. Секция вяло освещается светильником. Под ним сидит девочка с
книжкой и читает вслух. Вокруг нее на невысоких стульях сидят еще пять девочек,
они слушают и вяжут салфетки и носки крючками и спицами. Девочка с книгой:
– И узнав, что не может быть он не с одной из женщин,
оттого что не верил живым, поняла – чтобы любить его надо умереть. И украсила
она свое ложе лилиями и орхидеями, а тело свадебными украшениями, и умертвила
свою душу, дабы любили ее плоть.
– Ах, девочки, как это романтично умереть ради любви, –
прерывает чтение одна из вяжущих.
На нее шикают. Девочка с книгой продолжает:
– И полюбил живой мужчина мертвую женщину, поверив ее
молчанию. И родила она ему мертвого сына.
– Сына, – выдыхают все вместе.
– Они такие хорошенькие, когда мертвые, не гадят, не
орут, не растут, всегда детьми остаются – произносит одна из вязальщиц. – Мать
поступила гуманно, ведь тело, перестав расти, начинает умирать. А так зародыш
совершил полный цикл в ее чреве – мечта любой матери. Правда, девочки?
– Непорочное зачатие, как это совершенно – душа на
небесах, а тело грешит – говорит другая.
– А дальше что? – спрашивает третья.
– И на первый год разложения сына, отец подарил ему
мертвого щенка, – говорит девочка, закрывая книгу.
Восторженный всеобщий вздох умиления.
– Девочки, я сейчас заплачу.
Объект № 0218, секция № 075. Дырявые поры кожи и налитые головки гноя. Девочка разглядывает
сквозь десятикратную лупу прыщавое лицо пальчика.
– Я же тебе говорила, мой руки с мылом! – говорит она. –
Теперь глисты вьют в тебе гнезда. Попытаюсь убить их, отрезав им головы.
Она берет лезвие и срезает гнойные прыщи. Мальчик плачет
от боли. Слезы вместе с отсеченными головами глистов катятся по лицу.
Объект № 0074, секция № 298. На корточках стоит голая девочка, из ее зада выдавливается
экскременты в форме колбаски. Вторая девочка подсушивает колбаску феном и
придает ей нужную форму.
– Осторожно, не пересуши глину, а то мужчина рассыплется,
– говорит та, что стоит на корточках. – Опять придется выманивать его пищей.
Вторая пробуют колбаску пальцами, слегка сдавливая
корочку. Шлепает первую по ягодицам. Та медленно переворачивается, ложится на
спину. Вторая помогает ей, и подкладывает под спину подушку, чтобы не сломалась
колбаска. Первая девочка задирает ноги вверх и поджимает к груди. Вторая
становится над ее задранным задом, расставив ноги. Девочка с колбаской
разрывает зубами упаковку презерватива и протягивает свернутое резиновое
колечко другой.
– Не волнуйся, у меня сегодня месячные раньше срока
начались, – говорит та, что сверху, выбрасывая презерватив, и одной рукой,
раздвигая половые губы, обнажает кровоточащую рану, другой аккуратно вводит в
нее твердую колбаску. Присаживается вверх-вниз, вверх-вниз.
Объект № 2275, секция № 143. Мальчик с девочкой сидят, обняв, друг друга. На экране телевизора
чередуются кадры созвездий – демонстрируется, обучающая программа по
астрономии.
– Они такие красивые, – тихо говорит девочка.
– Да, – соглашается мальчик. – Но я не смогу любоваться
ими, когда твой взгляд потухнет. Я закрою глаза вместе с тобой.
– Мы закроем глаза вместе, – шепчет девочка, крепко
сжимая руку мальчика. – Курвой буду.
Объект № 1924, секция № 345. Длинная секция с потолком в метр высотой, в углу унитаз. Свет
выключен. Подопытный мальчик, которому внушено, что он – бог, сидит в позе
лотоса и плеткой разбивает свои синяки и срывает раны. Серебрится экран
телевизора. Мальчик-бог, переключая каналы, наблюдает подопытных из других
секций, хлещет себя плеткой, и зло дрочит на чужую жизнь.
Я отдаю команду. Город-лаборатория содрогается от глухой
вибрации – бронированные двери секций отодвигаются в стены. На мониторах
наблюдения, дети поворачивают головы в сторону открывающегося прохода. Минуты
ожидания. И вот один из подопытных (объект № 0459, секция № 171) подходит и
выглядывает из комнаты наружу.
Торжественное построение. Я ликую. Самый долгожданный
эксперимент в моей жизни проснется через пару часов, и подопытные заново
родятся. Я прихожу в несвойственное для меня волнение и зачитываю приказ о
посмертном присвоении воспитателям высших наград моей планеты, мой голос звучит
из динамиков по всему городу. Отряды воспитателей выполняют сеппуки, чтобы я не
опечалился от своей оговорки. Их развернутые внутренности собирают совковыми
лопатами в ведра, выливают в мусоровозы и сбрасывают в ров с кислотой, а в
животы зашивают ордена. Но я уже не тут, реактивный самолет уносит меня в мой
город-дворец.
В город-лабораторию въезжает автоколонна, специально
подготовленных к этому дню, элитных отрядов наблюдения, в их обязанностях, даже
тревожить мой сон, мое сексуальное и пищевое удовлетворение, в случай
возникновения интересного для меня поведения подопытных изучающих новые миры
соседей. Комплекты пайков пищи приказано оставлять на улицах, в порции – гормональные
препараты, заглушающие половое влечение, возбудители, противозачаточные пилюли
и галлюциногены, более никому не добавлять.
Кадры скрытых камер из моих лабораторий, будут
транслироваться 24 часа сутки по всем телеканалам планеты, новую жизнь в экспериментальном
городе. «Необходимо издать указ об обязательном приобретении телевизора, а так
же указ об обязательной шестичасовой телеповинности». Записываю я в свой
органайзер.
Завтра я им напомню, отчего я так долго их уберегал.
Завтра они увидят источник моего вдохновения, из которого я долгих четырнадцать
лет впитывал фантазии подопытных, чтобы реализовывать их на своей планете.
Завтра они увидят, какую боль и страдания способен причинить себе подобный, а
не только я. Завтра они познают друг в друге скрытую угрозу, а не только во
мне. Завтра они столкнуться с не пониманием себя, а не меня. Завтра осознают,
что их слабость не из-за моей силы, а моя сила в их слабости. Яд несчастий
почувствует каждый, но не во мне, а в себе. Я верю, они наконец-то образумятся
и постигнут, что все то зло, которое обрушивал я на них, они сами желали и
позволяли. Что я всю свою жизнь превратил в сон – в райский сад дьявола, лишь,
для того, чтобы уберечь их невинные души от иных невыносимых душевных
страданий, о которых они уже успели позабыть. Разрушил все их святыни и
надругался, чтобы уберечь ото лжи. Научил бояться вещей, а не их образов. Я был
честным злом – абсолютным злом, никаких поблажек и ни каких мифов, ни для кого.
Я был несправедлив со всеми, но разве для всех – это не было справедливостью. Я
и они. Они и я. Да, я монополизировал право на грех. Но я спас чистоту ваших
желаний и сохранил ясность в потребностях. Да, первая моя реформа, которая за
тем исчезла из-за ненадобности, была в добровольном порядке присылать мне
короткое письмо без подписи в конце месяца, содержащие список адресов и имен
людей, которых вы бы не хотели более видеть живыми на моей планете. И я
прислушивался к вашему голосу без судов и следствий – никто из них не
просыпался. Когда же вы, те, что уцелели и пожелали жить друг с другом в мире и
согласии, вновь окончательно потеряетесь в своих судьбах и характерах, и опять
добровольно замкнетесь в своих тюрьмах. Тогда вы еще раз убедитесь в моей
мудрости и доброй воле к своим детям, в правильности избранного мною
идеологического и политического пути. Вы всегда для меня и между собой были
равны, ваша жизнь не имела неорганического эквивалента, отведенное вам время на
службу мне всегда одинаково вознаграждалось. Вы ценили и уважали друг друга и
ненавидели только меня. Да, вы не прятали мертвых в земле и огне, и вам было
запрещено убирать их разлагающиеся памятники с места смерти. Ведь ваши трупы не
испытывают потребностей во всей этой лишенной для них смысла атрибутике: гробы,
прощальные песни, венки, кресты, надгробные камни – для них главное, что это
навсегда. С телами прирученных животных я разрешал делать все, что угодно, вы и
так уже выкрали их жизнь у природы, для того чтобы использовать по своему
разумению. Да, вы не давали имена своим детям, не знали старости, и произносили
слово «я» только обращаясь ко мне.
Теперь же я определяюсь в выборе, «как поступить?». Я
ясно чувствую приближение своего органического завершения, и перед тем как
допущу обрушиться на себя губительному удару, решаю, следует ли мне вынести
приговор и дать название городу-лаборатории. Убрав все кордоны, выпустить
эксперимент на третий этап развития или запустить в секции ядовитый газ.
– Ко мне! – приказываю сыну-собаке, что обгладывает кость
под кроватью. Он выползает, радостно повизгивая, в локтевых и коленных сгибах
шрамы – перерезаны сухожилия, и бежит ко мне на четвереньках, зубы сточены
напильником, подражая собачьему оскалу. Сын игриво заглядывает мне в глаза и
нежно трется в ногах. Короткий отросток копчика-хвоста, отбитого мною сразу же
после рождения, торчит из голого зада. Я тереблю своего мальчугана-собаку за
ухом, и он проворно ловит мою руку в пасть. Горячие слюни и ласкающий язык не
согревает мою холодеющую ладонь. Я засовываю ему в глотку сахарок и ложусь в
постель. Девушки-одеяло окутывают мое тело своими бархатными руками и ногами,
от них исходит пряный аромат масел и кокаина. Но мне холодно.
Я дрожу…
Я дрожу…
Я дрожу…
Сворачиваюсь эмбрионом на пустой тарелке. Чувствую себя
осиротевшим теплом на этой остывающей планете. Я знаю, точно одно, я в этом
уверен, – истинно только то, что я люблю своих сынов и дочерей, как бы строго и
жестоко я с ними не обходился.
– Я! слышу крик, рожденья той минуты, что пожелает
пересыпаться из будущего в прошлое не оскверненная словом, – звучит голос из
динамика.
|