женский глобус
После школы, переодеваюсь и встречаюсь с другом. Вдвоем
отправляемся к гаражам. По дороге, рассказываем пошлые анекдоты под дым сигарет
без фильтра. Уроки не выучены, дневники исправлены.
Заметенные снегом ряды гаражей и хозяйственных пристроек,
что достроили в период начального накопления капитала, словно усыпанные
сахарной пудрой пирожки с повидлом в хлебной лавке. За стеклом женщина с
разорванной грудью. Вместо повидла: старые драндулеты, призраки проданных
автомобилей, мотоциклы, велосипеды, гайки, шурупы, болты, гвозди, инструменты,
цепи, залатанные камеры, семена овощей, подшивки журналов, старые учебники с
книгами, водные матрасы, радиодетали, протез руки, гамаки, стакан конопли,
дырявые канистры, клетки, иголки света, колоды порнографических карт, запах
бензина и испортившегося времени, свиньи в загонах, гуси, куры, утки, эпидемия
среди кроликов, трупы кроликов, дерьмо и моча, недоделанный деревянный
фаллоимитатор, норки, выдры, звериный оргазм, вши и глисты.
Из следующего гаража доносятся приглушенные женские
стоны.
– Любовница.
– Или выкуп.
– Насилуют.
– Или нравится.
Все готово: два заточенных коротких ножа, черенок лопаты,
четыре гвоздя в деревянной балке навеса за гаражом, старая кастрюля и клетки с
кроликами. Вытягиваем пару. Его и ее. Жениха и невесту. Держа за задние лапы,
выходим наружу. Колючий вдох. «Минтон!» – орет друг, пугая невесту. В
безоблачном небе, воздушный архитектор в ожидании вдохновения ветра, оглушенный
безкариесной белизной кристалликов снега. В глазах кроликов перевернутое
изображение: безоблачный голубой снег и искры замерзшего белого неба. На
перекидном календаре: День Тушеного Кролика.
Первым срываю листок я. Черенком наношу удар в затылок.
Крыльями вздрагивают уши невесты и от напряжения вываливаются глаза, крольчиха
дергается, обделывается в зимнее небо и выплевывает тонкой ниткой спрятанное в
ней сокровище. Я срезаю глаза и выбрасываю их в кастрюлю сопливо-ржавого цвета
для внутренностей, а из опустевших глазниц рассыпаются одна за другой теряющие
на лету свой смысл капли-бусинки, вплавляя в шипящий снег лабиринты ковров.
Друг интересуется. Убить человека? Снять кожу?
Выпотрошить человека? Как выглядят внутри женские органы, а их аромат? Вызовет
отвращение дерьмо, находящееся в кишках, или только после расставания с телом?
Может, кого-нибудь заманим сюда после уроков?
Смеемся, пока кровь стекает, под зимним небом.
Свежуем тушки. Молча фантазируем, как убиваем и
расчленяем девчонок из нашей школы, в которых мечтаем поиметь участие и ребят,
у которых члены свисают ниже наших. Из мошонок и крайней плоти я изготавливаю
мужской глобус – карту рождения моей смерти, а из влагалищ и маток – женский, –
карту моего первого побега или моего первого изгнания.
Убиваем. Свежуем. Свежуем. Убиваем. Испачканные кровью
пальцы немеют на холоде, и я всегда с дрожью дожидаюсь того момента, когда,
сняв шкуру и разрезав живот, обмакиваю руки во внутренности, чтобы впитать
понапрасну растрачиваемое тепло, чтобы отобрать последний след жизни.
Пока капли липкого смеха рассыпаются лабиринтами смыслов.
Из следующего гаража, угасающий стон – пульс приглушенного женского крика.
Тем же вечером мать, приготовив тушеную кролятину, зовет
нас ужинать. Я отправляю кусочек мяса в рот, запиваю компотом из сухофруктов, и
мне представляется, что я жую твои сочные губки.
Перевернутый взгляд последнего кролика: гаснущий
сиреневый снег, сквозь плывущие сугробы лунка вялого света; замерзшие лучи в
истоптанном небе впитывают одноструйный дождь.
|