первый снег
roger: куда
пропал? ты меня бросил?))
green: как
ты могла так подумать... :) весь этот месяц мечтал о тебе
roger: ага)
расскажи… кто она?
green: так
и быть тебе скажу.. я тащился от дурной
тоски :((
roger: не
грусти-похрусти… хочешь я тебе вылечу?)
green: хехе..
у меня хронический душевный авитаминоз.. это не лечится
roger: само
проходит) это со мной часто бывало. надо чаще гулять!
green: но
я разучился гулять
roger: а
я могу гулять сама по себе
green: да...
но только внутри себя
roger: эй…
герой ты где?
green: на
кухню ходил… есть будешь?
roger: спасибо
ты у меня такой заботливый
green: кушай
на здоровье
roger: тебе
не кажется что ты пересолил?
green: влюбился
наверное :)))
roger: значит
я была права! кто она? признавайся похотливый козел
green: бээээ…бээээ….
roger: вот
так бросил девушку тухнуть за компьютером :(…
roger: ты
где? опять с ней болтаешь? ((
green: еще
нет но скоро буду я засыпааааааюююю ((
roger: БАХ!)
green: теперь
точно не засну:)))))))
roger: я
старалась)))
green: нет
серьезно я спать:)))))
roger: заснешь?
оставив девушку на растерзания извращенцам?)
green: вы
хотели об меня погреться, но у меня слишком холодное сердце:))
green: ты
чего замолчала?
roger: ах…
он еще не спит
green: давай
созвонимся
roger: еще
чего захотел?
roger: давай,
запоминай телефон)))
– За бедра, – стоном приказывает она, прогоняя мои жадные
руки с ее колышущихся грудей.
вдох за выдохом толчок за толчком время вырывается из
меня заполняя ее вибрирующее пространство скрип зубов вспыхивает серебром
кометы рассыпается в треск на губах
чтобы кусать синяки расцарапывать подсохшие царапины кончая она
выталкивает меня из себя вскакивает удирает от продавленной постели к окну
срывать занавески шторы обнаженная ночь в тусклом небе дрожащий луч звезды на
ее теле где-то там продолжают трахаться ангелы…
… ты возвращаешься ко мне. Мы укрываемся и смеемся под
одеялом. Ты жалеешь мои синяки и царапины, поцелуями выпрашивая у них прощения.
Я жмурюсь от твоих ласок, мои раны разъедает пот, и укусы горят от приливающей
к ним крови.
– Мальчик мой, я люблю тебя, – спрашиваешь ты.
– Девочка моя, я люблю тебя, – отвечаю я.
Ты поворачиваешься ко мне спиной и чуть поджимаешь ноги.
Я обнимаю тебе, прижимая руки к грудям и, ощущая расслабляющиеся соски,
зарываюсь в аромат твоих волос. Изредка наши тела перешептываются тихими
движениями. Но мы их не слышим – мы засыпаем.
Когда открываю глаза, признаюсь в твое прикрытое
сновидениями ушко, что я люблю тебя. Встаю и одеваюсь, прикрываю засосы и укусы
на шее твоим шарфиком и выхожу из квартиры № 64, к ступенькам, по которым я
пару месяцев назад бежал вверх, задыхаясь, и от волнения кружилась голова в
вопросах без ответов, что произойдет между нами, когда мы впервые увидим друг
друга. Выхожу на улицу. Возле нашей лавочки уже давно прибрали кучу листьев, в
которую мы падали и долго со визжа валялись в первый день нашего знакомства –
наша первая кровать. Я вдыхаю январский воздух и на секунду закрываю глаза.
Открываю, на улице морозно и голо – снега все еще нет, а тот, наш первый снег
под твоим домом, давно уж развеян ветром.
Мы договорился по телефону в середине осени, что
встретимся, первый раз в тот день, когда пойдет снег. Это ты предложила, после
того как мы познакомились по телефону, и, услышав желанные голоса, всю ночь
проболтали, рассказывая, друг о друге. Без знака свыше мы навряд ли решились бы
встретиться, обои слишком боялись разочароваться, все было сном, не
реальностью, и ты выбрала снег. Но я, не выдержав жару октября, и, узнав из
телефонной базы твой адрес, накупил школьных тетрадей в клеточку, и всю ночь
вырезал квадратные снежинки, чтобы по утру спешить к тебе с оттопыренными
карманами и набитыми кульками бумажного снега – нашего первого снега. Боялся, что
ты не заметишь его или сочтешь за глупость, когда стряхивал с крыши нарезанную
мечту над твоими окнами. Задыхаясь, бежал к тебе навстречу, не замечая
глазеющих соседей, после того как ты выглянула из окна и пригласила меня рукой,
пока я стоял в бумажных сугробах, пытаясь в высоте угадать твое лицо за
спутанными ночью волосами.
В магазине покупаю йогурты, упаковку пельменей, сметану к
ним, и пачку легких сигарет для тебя и для себя без фильтра – я начал курить.
Вспоминаю, как мы смеялись над озадаченной продавщицей. Она спросила, какую ты
хочешь купить зажигалку, и ты сказала, что будешь рада любой. Продавщица, не
понимая, чего ты именно хочешь, по порядку выложила перед тобой весь скудный
ассортимент. А ты на каждое предложение повторяла: «я всему буде рада». Прохожу
мимо аптечного киоска, в котором я купил для тебя свой первый подарок – широкий
лейкопластырь и два комплекта бирушей. Мне тогда было тяжело, после твоего
рассказа, очень досадно и очень больно. К тебе приехала подружка из города, в
котором ты раньше жила и работала и ты попросила, чтобы я в тот вечер к тебе не
приходил, боялась, что подружка спьяну может сболтнуть, что-то лишнее и
неприятное для меня.
– Тогда скажи сама, – предложил я.
– Но тогда у нас уже ничего не будет, так как раньше, –
ответила ты и расплакалась.
– Ты чего, девочка моя? Перестань. Ведь ты говорила, что
всегда мечтала о таком как я. Если я – твоя мечта, из-за чего может все
изменится?
– Потому что я только мечтала, но не верила. У меня был
такой тяжелый период в жизни. Я боюсь.
– Не бойся, ведь я полюбил тебя такую как ты есть. А ты
же не всегда была такой? Для этого тебе пришлось пережить все то, благодаря
чему ты стала такой как сейчас.
– А если я от пережитого стала только хуже? Ты же не
скажешь этого?
– Я люблю тебя.
И ты мне обо всем рассказала.
Завернутый в пеструю оберточную бумагу и перевязанный
ленточкой с бантиком мой первый подарок перед сном. Ты смеешься от моего плана
на завтра и осыпаешь меня вопросами. А я заклеиваю лейкопластырем твои веки и
губы, обещаю, что завтра мы станем ясновидящими и оглушаю тебя бирушами.
Ослепляю себя, лишаю возможности говорить и слышать. И мы – два добровольно
глухонемых слепца обнимаясь, засыпаем.
Ты помнишь наш первый день, который мы так и не увидели и
не услышали, но почувствовали? Проснулись, и как слепые котята долго ползали по
кровати и тряслись от беззвучного смеха, изучая наши новые тела – две новые
неизведанные карты, трепещущие под жадными прикосновениями пытливых ученических
пальцев, сладких, дрожащих теплом прикосновений. Два новых паруса уносящих в
открытое море слепых охотников за пиратским сокровищем. Разворачивали друг
друга ненасытными руками в предвкушении фейерверка приключений, как дети с
обсыпанными сахарной пудрой губами, спешащие распробовать вкус рахат-лукума.
Неуверенно передвигались от родинки к родинке, странствовали через холмы и
впадины, по скользким ногтям, проваливались в овраги и спотыкались об кочки
шрамов, изнывали от жажды шатаясь гладкими равнинами, пробирались сквозь дерби
щетины подмышек и заросли колючек на моем лице, изучали кратеры ушных раковин,
дарили им имена и покоряли растопыренные вершины пальцев ног. Радостно
открывали каждый для себя необитаемые эрогенные острова и вздрагивали в
волнении от новых ощущений. Спасались от жары, ловя в ладошку отпускаемый
ноздрями ветер, и нежились в мягком пушке волос на животе. Ковырялись, словно
золотоискатели в пупках, ощупывали ребра анатомического театра, терлись друг об
друга по очереди всеми частями тела, как голодные корабли, что, одичав в
скитании над морским дном, ласкают подзорными трубами неведомые берега.
Соприкасались кончиками носа, и удирали от щекотного обнюхивания с ног до
головы. Кожа под нашими ласками вскипала мурашками, соски твердели, и гениталии
приятно гудели, захлебываясь кровью. Наши тела кричали и пели; читали
стихотворения и молитвы; изгибались мокрой радугой; менялись в созвездиях;
взбивали соленые коктейли; переливались запахами; обжигаясь, царапались; шли на
абордаж, бросая крючья; сжимались в терзающих лапах ночных чудовищ; звенели в
мелодии двухцветного инструмента; взрывались новогодними хлопушками; распухали
в фортиссимо; содрогались в пианиссимо; обугливались северным сиянием;
срастались сиамскими близнецами – одна кровь на двоих; одно счастье на двоих;
одна жизнь и одна смерть на двоих; и обмякали в обладании таинственного клада.
Чтобы через минуту потерять отмеченное место на карте, и забыв все направления,
вновь отправиться на поиски неизведанного и вечно ускользающего сокровища.
Потом, путаясь в вещах, пытались одеться. Блуждали
комнатами, спотыкаясь об незнакомые предметы и натыкаясь на расставленные руки.
Нам все хотелось поделиться ощущениями в словах, и мы пытались, что-то
объяснить любимой плоти азбукой шлепков и щипков. А ты, бессовестная,
подглядывала за мной, ощупывая мои ноги, пока я, как девочка, вприсядку мочился
в туалете, и безудержно хохотала немым телом от представляемой картинки. Затем
фотографировались, не слыша щелчков отсчитывающие кадры, но чувствуя их руками.
Вместо свернутой в зрачок диафрагмы за выпуклой линзой фотоаппарата и черных
шторок, что ограничивают площадь и делят на порции падающий на пленку свет –
наше гуляющее вне границ воображение фотографировало сокровенность грез.
А вечером, мы думали, что это был вечер, на самом деле это
могло быть все, что угодно. Я пытался найти часы, и, отковырнув стекло над
циферблатом, надеялся поймать пальцем минутную стрелку и часовую, почувствовать
щекотку секундной, но, перещупав все найденное, я только в тот день заметил,
что в квартире только электронные часы. Когда проголодались, отвлекаясь от
желания проститься с немотой, начали исписывать друг друга холодными маркерами,
пытаясь кожей угадать их цвет и обеты орнаментов, которые мы поочередно
выводили на теплокровных холстах до тех пор, пока не уснули.
На следующее утро, содрав лейкопластыри вместе с
ресницами и шелухой губ, смеялись и долго целовались, разглядывая отвыкшими
глазами брачную окраску на птичьих телах и отпечаток вчерашнего дня на сбитой в
гнездо простыне. Соскучились по нашим голосам и изображениям и не могли
наслушаться друг друга и насмотреться. Принимали душ, и пока с нас сползала
разноцветная пена, занимались любовью, мечтая умереть в старости от
одновременного оргазма, прощаясь со своими словами и этой вселенной последними
признаниями:
– Я люблю тебя, моя девочка.
– Я люблю тебя, мой мальчик.
Перемываю на кухне испачканную за праздничным ужином
посуду – вчера тебе исполнилось восемнадцать лет. Готовя весь день, мы
надеялись, что на утро нам останется, что-нибудь пожевать, но гости ничего
кроме крошек торта не забыли. Набираю в кастрюлю воду, и пока она закипает на
плите, я сижу возле тебя, курю и любуюсь твоей спящей красотой, и вздрагиваю,
каждый раз от обжигающей боли, когда с силой гашу об свои руки окурки. Боль
развлекает меня, заглушает душевные переживания, уменьшает тело до нескольких
пор, сгущает до одной мысли, превращает в шипящий комок страдания, но я могу
терпеть, я понимаю, я телом чувствую суть. Я не слышал, чтобы кто-то из-за
открытых переломов, разглядывая свои кости, добивал себя, перерезая острыми
обломками вены, а не пытался ползти за помощью к прохожему. И я знаю, я видел,
как у людей с переломанными судьбами отнимались ноги, и когда фурункул,
наливающийся гноем в душе, выбивался лишь приближающимся с каждым этажом
асфальтом. Я отвлекаюсь, прижигаю свои руки. Я не знаю, у кого спросить. Почему
для других ты была куском мяса? Почему я люблю тебя? Почему тебе было также
приятно с ними, как и со мной? Мне хочется забыть свой порядковый номер. Я в
растерянности, я не знаю, что делать, когда мечта сбывается. Она рядом, она
лежит на кровати, она сейчас спит, я слышу ее дыхание, но я не испытываю ничего
кроме бессилия и злости. И я решаюсь – быстро собираю вещи, одеваюсь, размышляю
о том, чтобы написать в прощальной записке, но так и оставляю не тронутым
чистый лист возле тебя. Я верю, ты все поймешь. Я гашу на кухне огонь под
кипящей водой. Я ухожу.
В нашей истории не было головокружительных погонь, звона
раскалывающихся окон, могущественных противников препятствующих нашим встречам,
никаких перестрелок, никаких завистливых соперников, которые постоянно строят
козни, никаких измен и ревностей. Мы просто не сводили пару месяцев друг с
друга глаз, пару месяцев не вылезали с кровати, занимаясь этим по десять раз на
день, с перерывами на перекур и чай, перевыполнив все среднестатистические
нормы на пару лет вперед. Раз в сутки спускались с кровати в магазин или к
ночному ларьку, чтобы купить, что-то перекусить. Продавцы подозрительно
косились на наши бледные истощенные лица и впалые горящие желанием не
расставаться глаза, принимая за наркоманов. А мы возвращались и опять
занимались этим, занимались до галлюцинаций до полного отключения. Я уже не
чувствовал, стоит у меня или нет, приходилось щупать рукой, когда вставлять, а
когда можно остановиться. Ты тоже жаловалась на боли и боялась эрозий, и мы с
вечера договаривались, что завтрашний день – День Воздержания. Но первый, кто
просыпался, кидался на спящего и будил его этим. А потом ты как-то после
очередного одновременного оргазма, сказала, что так тебе ни с кем никогда не
было приятно вдвоем, а только во время группового секса. После твоего
комплимента, мне стало скучно себя обманывать. Зачем все эти эмоции и чувства к
тебе, которые жидким азотом прожигают меня изнутри, если их можно заменить
парой членов двигающихся в твоем теле. Я ругал себя за свои мысли и ненависть к
твоему прошлому из-за которого рассыпалось наше будущее, списывал их на свое
плебейское закомплексованное воспитание, на твои эксперименты с подростковой
сексуальностью и наркотиками. Пытался оправдать тебе твоими рассказами, о том,
как ты жила вдвоем с матерью в маленькой комнате общежития, и спала на одной
кровати вместе с ней и ее чередующимися мужьями. Рассказами, о том, как ты
плакала в запертой ванной, смывая с себя остывающую сперму. Рассказами, о том,
как ты в четырнадцать лет убежала из дома, и начала работать в модельном
агентстве. Но мне стало просто скучно.
Просто не сводили друг с друга глаз, а потом закрыли и
разошлись в разные стороны. Единственное серьезное препятствие, которое между
нами возникло, это то, что ты или я не готовы были к этой встрече, нам внушали,
и ты или я как выяснилось, поверили в невозможность существование своей мечты и
стали жить как все. Как все у кого не хватает воображения, чтобы любить и
страдать. И пока они играют на этой планете в большинстве, выигрывая в тысячи
лет.
Плетусь на остановку, думая о 0,457 сантиметрах новой
жизни, которая сейчас пульсируют в тебе. Вспоминаю эту крохотную запятую на
первом фотоснимке ультразвукового исследования. Но я не чувствую себя будущим
отцом и виноватым. Ребенок был мой, но в тебе он мог быть от кого угодно, для
тебя это был всего лишь вопросом времени. Я ухожу, все дальше и дальше, пока ты
спишь плененная изнутри моим ребенком.
К остановке подруливает автобус, он следует маршрутом,
подходящим для возвращения домой, но я не хочу выбрасывать сигарету, жду
другого. Толпа спешащих на работу людей, присасывается к раскрытым дверям.
Курю. Следующий автобус. Курю. БЕЗ. Следующий автобус. Курю. Следующий автобус.
Курю. ТЕБЯ. Следующий автобус. Курю. Следующий автобус. НЕТ. Курю. Следующий
автобус. Курю. Следующий автобус. МЕНЯ. Выбрасываю сигарету и бегом возвращаюсь
к тебе. Мне повезло, что ты такая соня, ты все еще спишь и не о чем не
догадываешься, пока я выкладываю из рюкзака свои вещи обратно. Иду на кухню и
вновь зажигаю газ под кастрюлей с водой, что уже успела охладеть, и пока она
закипает, я сижу возле тебя, и любуюсь твоей спящей красотой. Нахожу под
одеялом твою пятку и осторожно щекочу. Ты быстро поджимаешь ноги и неразборчиво
о чем-то тихо просишь. Я целую тебя и ты наконец-то открываешь глаза.
– Выходи за меня замуж, – говорю я.
Ты вскакиваешь с постели и бросаешься мне на шею.
– Мальчик мой, ты самый лучший. Я люблю тебя. Ты уже
придумал, как мы назовем нашу девочку? Зачем ты опять обжигаешь свои руки? Тебе
плохо со мной?
За завтраком мы решаем, как лучше сказать о нашем решении
твоей матери и о том, что ты беременна. Я не знаю, что и предложить, новый год
прошел, и возможность спрятать записку под срубленную елку осталась в прошлом
рядом с осыпавшимися иголками.
Я предлагаю тебе сигарету, но ты отказываешься.
– Не хочу, чтобы наша козявочка задыхалась из-за курящей
мамы.
Я выхожу на лестничную площадку перекурить.
|